?

Log in

Previous Entry | Next Entry


Формирование русского канона, национального свода "священных книг" является стратегическим вопросом развития страны и следственно одним из вопросов, задающих траекторию развития. Подобный канон вырабатывают только крупнейшие цивилизации, и тогда он формирует  матрицу для всего последующего исторического пути. При этом, качество, жанровое же или стилистическое разнообразие "канонических" книг может иметь  второстепенное значение для национального "индекса цитируемости", в то время как основополагающее значение имеет национальный "миф" вокруг того или иного произведения и всеобщесть его распространения.

Подобные текcты должны превратиться в постоянного собеседника для национального интеллектуального сообщества.
Таков Танах и талмудическая традиция для евреев, таковы классические каноны, поэзия и романы для традиционного Китая (еще Мао Цзэдун находил актуальным проводить кампании против Конфуция и "Речных Заводей"). Для западно-европейской цивилизации универсальное значение приобрело античное наследие, замещенное позднее философией эпохи Просвещения и немецкой классики. У русского общества некоторое тоже существовал свой внушительный канон например, для большей части XX в. сходную роль выполняли Русская литература XIX - нач.XX вв., сочинения В.И. Ленина, А. Герцена, Н. Чернышевского и т.д.), в еще более ранние времена Карамзин и Пушкин служили элементами рождавшегося национального канона.

В настоящее время, после обрушения старой традиции, основанной на экзальтированном морализаторстве и плоско понятой духовности, в приторно-каратаевском духе, пришло время новой конструкции Канона. Стало совершенно очевидно, что он требует расширения в свете нового уровня научных знаний и драматического опыта конца XX в. В первую очередь это связано с началом открытия Древней Руси, произошедшим в XX в. и приходящим пониманием грандиозности Советского наследия/Русского Зарубежья, от эстетики авангарда и социалистического реализма до вселенских проектов в сфере политической и военной стратегии, антропологии, государственного и экономического строительства.

В стародавние розовощекие времена, просвещенный борец против мракобесия или новоиспеченный "Андрий Бульба", подобно Чаадаеву, мог даже искренне полагать, что до Петра Русь не дала миру существенного интеллектуального наследия, и именно Европе и действию петровских реформ мы обязаны приобщением к просвещению и зарождением интеллектуальной жизни. В настоящее время на это по совести способны или только самые отпетые невежды или низкопоклонники.

Труды последних десятилетий показали, что древнерусская литература (гимнография и агиография, эпопеи), иконопись (Андрей Рублев, Дионисий), архитектура (шатровое зодчество), музыка (знаменное пение), религиозно-политическая мысль (от Иосифа Волоцкого до Грозного), изощренные политика и дипломатия Московии, военные предприятия и многое другое являют собой пожалуй наиболее масштабное, но до конца не осознанное, являение мировой истории и культуры (по крайней мере до русских 1910-20 годов). Апофеозом этого развития является Макарьевская эпоха 1530-1550-х годов и ранний Грозный, исходящей точкой - "Куликовское Возрождение" или как назвал это время Лихачев "эпоха Андрея Рублева и Епифания Премудрого", а крупнейшими вехами - явление "Русской Фиваиды", эпоха Московского Кремля и ренессансного влияния,  София Палеолог и византийская эмиграция, великие споры начала XVI века - жидовствующие, осифляне и нестяжатели, Третий Рим, загадочная Смута и ее феноменальное, единственное в своем роде преодоление, Казань и молниеносное покорение Евразии от Волги до Сибири, экзистенциальный накал Раскола.




Даже не касаясь практических свершений народа различных периодов Древней Руси (формирование весьма нетривиальной и конкурентоспособной экономической, военной и государственной модели, несмотря на крайне неблагоприятные географические условия и тд), даже чисто интеллектуальные аспекты древнерусского наследия выводят его на один уровень с лучшими эпохами Древней Греции, Рима, Византии, Итальянского Возрождения, европейского расцвета или классического имперского Китая. Теперь уже совершенно невозможно сказать, что Древняя Русь, а в особенности период Московии, это темное кондовое царство, ожидающее в дремоте невежества пробуждения могучего исполина, как представлялось например в трудах С.М. Соловьева, В.О. Ключевского или популярых русофобских зарисовках Н. Костомарова.

Москва стала первой русской сверхдержавой впервые явив непобедимую русскую силу. Казань, Полоцк и Молоди протрубили на весь мир о возникновении первостепенной военной державы: Холмский (Шелонь), Щеня (Ведрошь), Горбатый-Шуйский (Казань), Воротынский (Молоди), Микулинский (Казань), Хворостинин (Молоди), И.П. Шуйский (Псков) могут составить военную славу любой империи, их победы вполне сопоставимы с предприятиями Тюренна, Конде, Фридриха II, шведских королей, екатериниских орлов, революционных генералов и наполеоновских маршалов Франции и не их вина, что изнурительная Ливонская война окончилась без результата. XVII век тоже дал немало образцов военного блеска, и если М.В. Скопин-Шуйский (острожковая тактика борьбы с тушинцами) и Д.М. Пожарский (очищение Москвы от поляков; ликвидация вторжения Владислава IV) явили примеры победных стратегий против количественно и качественно превосходящих сил противника, то уже к середине XVII в. военное превосходство Московии полностью восстановилось. Польша и Литва были смятены модернизированными армиями Алексея Тишайшего мгновенно и последующие поражения войны за Украйну связанные с политическими моментами (измены украинцев при Конотопе и Чудново) или чрезмерным полаганием на собственное тактическое превосходство (поражения Хованского), уже не могли изменить факта военного доминирования Московии. Следует отметить, что когда московские военные придерживались осторожной тактики, как Григорий Ромодановский, несмотря на соотношение сил, никакие усилия противника вообще не давали результата (ликвидация похода Яна Казимира, Чигиринские кампании и др), при том что это была борьба с крупнейшими полководцами (Стефан Чарнецкий, Ян Собесский) и военными системами (турецкая армия, элементы польской армии). В этом отношении восстановление армии произошедшее во времена патриарха Филарета и Алексея Михайловича превосходит петровские преобразования, которое явилось только закреплением достигнутого превосходства.

Как и любая зрелая культура, московская литература не существовала в изоляции,
но полноценно питалась соками всех возможных традиций (Библейской, византийской, южнославянской, итальянской, польско-литовской, арабской, персидской и т.д.), творчески перерабатывая их, производила гениальные произведения, опыт восприятия которых в значительной степени утрачен и только в настоящее время начинает постепенно реконструироваться.

Московский период представляется наиболее интересным  с той точки зрения, что он впервые проявил русский гений в полном и всемирно-историческом масштабе, в то время как легендарная киевская старина за исключением отдельных гениальных золотых осколков большей частью, подобно ахейской Греции, отходит в область преданий, Владимирская Русь с ее Нерлью есть лишь ряд разрозненных небесно-бесплотных впечатлений.



Постараемся ниже выделить произведения оказавшие с нашей точки зрения
явившиеся неким эстетическим идеалом, без личного переживания и знакомства с которым сложно будет представить себе будущего русского интеллектуала:

1. Гимнография и агиография "плетения словес": "Житие Сергия Радонежского", "Стефана Пермского", "Кирилла Белозерского" агиографическое и гимнографическое направление в литературе, представленное в первую очередь наследием Епифания и Пахомия Серба,  утверждающее стиль, ориентированный подобно символизму
Серебряного века не столько на точную передачу фактов, сколько на мобилизацию подсознательных ассоциативных пластов с помощью наслоения риторических фигур и синонимичных конструкций. Уникальная словесная игра превращающая агиографию в символическую риторику и протяженную, ритмичную, полную кружев медитацию кажется не имеет подобий в мировой культуре и по праву долженствует быть самых глубоких размышлений и откровений о природе слова. Гимнография, эта тончашая древнерусская поэзия, главное культурное сокровище Московии, в понимании самих московитян, для нас пока по сути остается непонятом миром. Нам легче искать озарений в танской поэзии или лирике Шекспира, чем в канонах Маркела Хутынского или стихирах Пахомия Серба, до сих пор являющихся тканью литургической традиции Русской Церкви. Несмотря на литургическую жизнь, культура восприятия подобных текстов, как и мелодики Знаменного распева, почти полностью утрачена и немало усилий требуется, чтобы научиться вновь понимать и принимать их.

2. Исторические и военно-исторические эпопеи
XV-нач. XVII вв.: "Казанская история", "Сказание" Авраамия Палицына, "Сказание о Мамаевом побоище", "Повесть о взятии Царьграда турками" и другие произведения, имеющие в центре повествования политические и военно-исторические сюжеты представляют собой грандиозные эпические полотна, которые можно сравнивать с Гомером, Львом Толстым или Шолоховым. В то же время, по моему мнению, не следует искусственно сужать этот жанр до "воинских повестей", он равно включает в себя и не-военные, чисто историко-политические рассказы русских летописей (например, "Повесть о кончине Василия III"). Если представить себе что-то среднее между Титом Ливием и Гомером, Карамзиным и Толстым - мы получим более-менее точную характеристику этого направления.  Произведения историографии, выходящие за пределы хроники и погодного перечисления событий, являются особым огромным корпусом древнерусской литературы, не связанным с молитвой или агиографией, ориентированным на литературное описание военных и политических событий.

На первое место в этом ряду я бы поставил "Казанскую историю", выдающееся произведение XVI века, современное "Освобожденному Иерусалиму" Т. Тассо, предвосхищающее "Войну и мир" по эпичности. Казанская история достигает полифонического звучания, в ней мы видим мир в красках обоих сторон, перспективы из военных станов, столичных теремов, монастырей, женских покоев. Исторические события разворачиваются неторопливо и достигают почти эсхатологической кульминации в описании последнего похода и штурма. Панорамное историческое повествование (от легендарного основания Казани), живописность батальных сцен, особенно битва на Арском поле, штурм Казани, многоплановость и разнообразие сюжетных линий, религиозная и риторическая лирика, включая знаменитый Плач Сююмбике, грандиозная по напряжению кульминация - литургия Грозного во время штурма, игра аллюзий с произведениями о Мамаевом побоище и падении Царьграда позволяют достичь "Казанской истории" своего рода предела выразительности и отнести ее к настоящим шедеврам мировой литературы.

Сказание о Мамаевом побоище, о приходе Стефана Батория на Псков, произведения Нестора-Искандера, Авраамия Палицына многие другие- не менее масштабные эпопеи, которые только ждут своего подлинного читателя.

3. Магический символизм
XVI-XVII вв.: Специалисты давно заметили художественные достоинства "Повести о Петре и Февронии" Ермолая-Еразма, которая превратила забытую историю местного значения в один из вечных символов человеческой любви. Произведение Ермолая-Еразма, помимо фольклорных истоков, возможно относит нас также к богатой переводной древнерусской притчевой традиции, представленной такими памятниками, как "Стефанит и Ихнилат" по индийским мотивам или "Соломон и Китоврас". Но "Повесть о Петре и Февронии" ни на что не похожа: она стремится к символическому обобщению, избегая ненужных деталей и риторических оборотов, выверенным, почти по-библейски скупым языком, оно вводит читателя в особый фэнтэзийный мир, представляя точные магические образы (змей, заяц, голубь, река) играющие с подсознанием и тончайше создает невероятное ощущение чистой и вечной любви, которая несмотря на внешне языческую атрибутику имеет абсолютно чистое христианское дыхание. В Макарьевскую эпоху возникает целый культ Петра и Февронии: русские гимнографы создают службу святым, воспевая "благоспоряжение", "един свет во двою телесе", змееборческий подвиг Петра, впрочем понимаемый духовно (упоминаются соблазны змиевы и тьма), но ставящий его в пантеон защитников отечества, и мудрость/смирение Февронии, строятся храмы и приделы общерусского значения, в том числе и по повелению лично Ивана Грозного. Образ Петра и Февронии Московия передала современной России по наследству в качестве одного из наиболее интересных и многообещающих национальных символов.

Более поздние повести "о Тверском Отроче монастыре" и "Савве Грудцыне"
XVII в. являют собой два других примера повествования, которое можно считать прообразом более поздних романных форм, но где также присутствуют элементы магического символизма, пример для сравнения с другой литературой обращавшейся к потусторонним и магическим темам (Гофман, Гололь, Булгаков и т.д.)

Profile

acherny
acherny

Latest Month

September 2015
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930