?

Log in

Previous Entry | Next Entry

Концепция «стратагемной дипломатии» и внешнеполитические стратегии классического Китая.

Проблема внешнеполитической стратегии всякий раз выходит на первый план в жизни государства, как только стратегическая мысль достигает определённого уровня рефлексии, на котором поверхностная целесообразность уже не в состоянии удовлетворять задачам долгосрочного планирования. Всякое крупное государство рано или поздно приходит к осознанию того, что возможны разнообразные логики взаимодействия с окружающим миром, отличающиеся по набору целей и методов, но имеющие стержнем отношение к силе. Стратегические культуры объединяет то, что все они имеют универсальный знаменатель в виде военной силы, перед которой равны все интеллектуальные школы, цивилизации и государственные системы.

nbsp;     К примеру, в США, насчитывают несколько стратегических традиций, выдвигавшихся вперед в различные периоды истории:

1. nbsp;    изоляционизм в стиле XIX в. или 1920-х гг., отвергающий проецирование силы вовне;

2. nbsp;    иберальный институционализм, который связывают с именем В. Вильсона, требующий коллективную санкцию на применение насилия в международном масштабе;

3. nbsp;    ealpolitik основанный на понятии баланса сил в духе Г. Киссинджера и Дж. Буша-старшего, и имеющий свои корни в европейском стратегическом мышлении, в системах Ришелье и Меттерниха;

4. nbsp;    , наконец, рейганизм, помимо Р. Рейгана также пышно процветший в годы Дж. Буша-младшего, и предполагающий опору на военную силу, как основу внешней политики.

nbsp;       В настоящее время советники Б. Обамы (Э.-М. Слотер, С. Райз и др.) пытаются изобрести новую модель «стратегического лидерства», которая могла бы базироваться не на силе, а на объединении вокруг США других государств для решения актуальных проблем человечества (безъядерный мир, борьба с терроризмом, изменение климата).

nbsp;  

Отечественная история также имеет примеры планирования внешнеполитической стратегии не только в плане банального фиксирования геополитических приоритетов, но и новой логики взаимодействия с другими странами. Несмотря на отличные гносеологические истоки, в целом российские стратегические традиции также группируются вокруг отношения к силе, как инструменту внешней политики. Следует отметить, что, за исключением отдельных всплесков, уровень рефлексии значительно ниже, сравнительно с США, и зачастую не поспевает за прорывами в практике. Можно насчитать несколько традиций внешнеполитической стратегии России:

  1. реализм, как участие в европейском балансе сил, являлся доминирующей логикой в XVIII в., что особенно проявилось в дипломатии Петра I, «Северной системе» Н.И. Панина, «Тешенской» дипломатии Екатерины II по поддержанию равновесия в Германии между Австрией и Пруссией и т.д., позднее в создании Антанты при Александре III, или сталинской стратегии, которую Киссинджер, напрямую связывал с Ришелье.;
  2. легализм, т.е. формирование международно-правовой основы, вытесняющей силовой элемент из сферы международных отношений в пользу общих институтов и норм, что нашло отражение в стратегии «вооруженного нейтралитета» Екатерины II и Павла I, Священного Союза Александра I, деятельности Ф.Ф. Мартенса и Гаагской конференции 1899 г., более поздние примеры — образование ООН, Хельсинкский процесс;
  3. традиция асимметричной стратегии, которую отчасти можно сопоставить с американским изоляционизмом, но только с учётом того, что в отечественном варианте проекция силы вовне заменялась иными рычагами, а не отсутствовала вовсе. В частности, в стратегии «сосредоточения» А.М. Горчакова активно использовалась «мягкая сила» панславизма, в «мирном сосуществовании» В.И. Ленина и Г.В. Чичерина — подобным рычагом стал Коминтерн, и только в стратегии «нового мышления» А.Н. Яковлева, Г.А. Арбатова и др. удаление силового элемента не сопровождалось наступательной идеологией, что повлекло за собой внешнеполитическое обрушение и потерю Центральной Европы;
  4. наконец, существует традиция силовой политики, когда совершенно в духе американских рейганистов и неоконсерваторов предполагалось, что благодаря военной силе, возможно достичь положительных целей во внешней политике. Правда, такая логика, как и в случае с США, приводила к росту внешнего противодействия в эпоху односторонних действий Николая I, похода на Варшаву 1920 г. Ленина и Троцкого, а также сталинского продвижения в Центральную Европу.

Выявление общего стержня отношения к насилию в различных стратегических культурах может дать новый импульс изучению наиболее древней цивилизации, сделавшей стратегию одним из приоритетов интеллектуальной жизни — Китая. В науке существуют различные теории, объясняющие своеобразие китайских традиций внешней политики, наиболее плодотворными из которых являются концепция «стратагемной дипломатии» отечественного учёного В.С. Мясникова и т.н. «китаецентризма», т.е. иерархической модели отношений с миром.

nbsp;    В.С. Мясников, первым обративший внимание на феномен «стратагемности» в китайской дипломатии, определяет её, как «сумму дипломатических и военных мероприятий, связанных с реализацией долговременного стратегического плана, обеспечивающего решение кардинальных задач внешней политики государства». Наиболее важно с нашей точки зрения то, что, по мнению Мясникова, «стратагемная дипломатия черпала средства и методы не в принципах, нормах и обычаях международного права, а в теории военного искусства, носящей тотальный характер и утверждающей, что цель оправдывает средства» (В.С. Мясников. Квадратура китайского круга. Книга 1. М., 2006. С.15). Разумеется, элементы подобного подхода присущи в той или иной мере любой внешнеполитической стратегии, но только в классическом Китае он получил целостность и системность.

nbsp;   Как показывает анализ знаменитых в последнее время «36 стратагем», собранные обманные комбинации применимы в равной степени к военным действиям и внешней политике, т.е. фактически не различают их по целям и методам. Предпочтение тем или иным «стратагемам» связано не столько с различными целями, которые всегда радикальны, сколько с соотношением сил. При неблагоприятном для прямого военного удара положении реализуются скрытые стратегии ослабления противника, накапливания собственного преимущества. Не сложно заметить, что подобные хитроумные ходы могут быть успешными только в случае, если соперник не придерживается столь же радикальных целей, а довольствуется ограниченным успехом. Если же противная сторона имеет собственную стратегию тотального сокрушения, то большинство стратагем оказывается бесполезным.

nbsp;    В итоге формируется не устойчивая международная модель, не поляризация сил, как в случае Венской или биполярной системы, а «война всех против всех», когда от каждого игрока можно ждать неожиданного удара, наподобие ситуации накануне второй мировой войны». Главный вывод, который может дать концепция «стратагемной дипломатии» состоит в том, что, несмотря на редкость использования прямых военных методов, по типу она принадлежит к радикальной  силовой стратегии, нацеленной на сокрушение и подчинение других участников международных отношений. В этом смысле «стратагемность» является частью легистской традиции, опирающейся на прямое и откровенное насилие, недаром «хитрые замыслы» всегда были объектом критики конфуцианцев. В то же время, благодаря тому, что военная сила для достижения собственных интересов не применяется автоматически, возникает момент неопределённости, и чаще всего отсутствует такая же автоматическая логика силового же уравновешивания со стороны потенциальных противников.

«Китаецентризм» предполагает формирование такой модели отношений с другими акторами, в рамках которой центром легитимности является китайский император. Использовались довольно причудливые формы навязывания окружающему миру иерархической логики, когда обычная меновая торговля интерпретировалась, как дань, а прибытие какого-либо посольства, как признание вассальной зависимости. Несмотря на внешнюю бесполезность подобных усилий, настойчивая реализация данной стратегии приучала обитателей восточноазиатской ойкумены к взгляду на Сына Неба, как единственный источник легитимности, к подсознательному отказу от равноправия отношений. Основой взаимодействия, как и в средневековой Европе до  Макиавелли и Ришелье, отделивших государственные интересы от ценностей, являлось понятие легитимности. Польза военно-политической экспансии ставилась под вопрос, в то же время подчеркивалось, что фигура императора, исходящая от него благодать-дэ, пример добродетельного правления должны привлекать варваров «четырёх сторон света» под власть Поднебесной без всякого насилия. «Китаецентризм» можно признать производной от конфуцианской традиции, которая, с одной стороны, отрицая принцип силы, с другой, устраняет и моральное равенство акторов, подчиняя их иерархической логике. Легитимность Сына Неба, проецируемую на окружающий Поднебесную мир, можно сравнить с духовной властью римских пап в пределах католического мира, которая, как известно из борьбы пап с германскими императорами, оказалась сильнее военной силы светских государей.

nbsp; Как показывает пример позднеантичного и средневекового Средиземноморья, непризнание насилия (или даже заменяющих его манипуляций и интриг) в качестве единственного мерила политики не приводит к устранению конфликтов. В рамках данной системы противоборство разгорается не за поддержание баланса сил, а за источники легитимности. «Китаецентристская» модель, в соединении со «стратагемной» дипломатией, редко использующей прямое насилие привела к тому, что консолидации системы международных отношений, где один актор автоматически уравновешивает другого, не происходит.

nbsp;                                                     

nbsp;                                                  *           *            *

Концепции «стратагемной» дипломатии и «китаецентризма» многое объясняют в истории внешней политики Китая, но, разумеется, являются некими искусственными конструктами, в чистом виде не встречающимися в реальной истории. Попробуем рассмотреть некоторые моменты истории Поднебесной с точки зрения соотношения стратегии силы и легитимности.

nbsp;     В период Западного Чжоу, впервые поднявшего стратегические вопросы в центр жизни общества, У-ван и Чжоу-гун придавали первостепенное значение легитимистскому обоснованию своей власти. Завоевание Шанского государства объяснялось отнюдь не превосходством силы, а утратой его правителями легитимности, для чего была разработана концепция Небесного Мандата. Причудливая, на первый взгляд, теория, со смутными критериями соответствия выбору Неба, к тому же потребовавшая значительных усилий по обоснованию, на самом деле имела глубокое политическое значение. Сокрушение прежней династии по соображениям утраты ею добродетели, конечно, не отменяло возможности силового противостояния Чжоу, но выводило его за рамки легитимности. Постепенное ослабление власти чжоуских ванов и рост влияния удельных чжухоу долгое время не приводили к насильственному свержению. Весь период Чуньцю гегемоны-ба (начиная с циского Хуань-гуна) не находили возможным, исходя из принципа силы, открыто навязать свою власть остальным, и вынуждены были прикрываться фигурой легитимного представителя династии. Вместо насильственного создания централизованного государства, гегемоны должны были находить консенсус среди чжухоу, организуя Лиги князей, под флагом защиты интересов Чжоу.

nbsp;     В глазах китайского общества, еще в эпоху Чуньцю, наследники Вэнь-вана и У-вана, не обладавшие реальной силой, оставались  источником легитимности. Несмотря на сохранение некоторых важных ритуальных функций, чжоуские ваны, тем не менее, отнюдь не превратились в подобие римских пап и уже к периоду Чжаньго деградировали до состояния некоей ненужной декорации. Важнейшим теоретическим вопросом являются причины коррозии системы «Весён и осеней». Во-первых, необходимо понять, почему чжоуский правитель с утратой политической власти в конце-концов не превратился в духовную фигуру, не сохранил способности быть единственным источником легитимности и мобилизовать массы. Во-вторых, функционирование сложной системы, где гегемон организовывал модель взаимодействия, опираясь на общие с другими акторами представления о легитимности, является серьёзным достижением политической практики древнего Китая. Она имеет много схожего не только со средневековыми аналогами (например, с Киевской Русью времен Ярославичей или Любечского съезда 1097 г.), но и с послевоенной системой сотрудничества в евро-атлантическом мире. Данная система получила название "гегемонистской стабильности" (Ч. Киндлбергер, Р. Гилпин). В её рамках гегемон, обладающий превосходящей силой, имеет возможность формировать правила и нести основную нагрузку по поддержанию созданного порядка. По сути, евро-атлантическая система безопасности (НАТО), торговой либерализации (ГАТТ), валютно-финансового сотрудничества (МВФ) создавалась и долгое время (если не до сих пор) функционировали в логике "гегемонисткой стабильности". Причины деградации этой модели в древнем Китае  также не до конца исследованы. Таким образом, два варианта стратегий, основанных не на задачах равновесия сил или прямого завоевания, потерпели крах, который предопределил разрушение принципа легитимности и приоритет военной силы.

nbsp;    Эпоха «Борющихся царств» целиком характеризуется силовой логикой, представляя собой одну из первых в истории систем отношений, основанных на принципе баланса сил. Мощное усиление Цинь, благодаря реформам и беспринципной внешней политике Шан Яна, привело наиболее тонкие умы Поднебесной к идее равновесия — дипломат Су Цинь сумел внушить философию баланса чжухоу и сформировать коалицию царств по вертикали (хэцзун) для противодействия циньскому экспансионизму. В то же время крупнейший стратег Цинь Чжан И с помощью набора стратагем сумел расстроить хэцзун и выстроить про-циньский союз по горизонтали. Как показала дипломатическая история Чжаньго, принцип баланса в столкновении со «стратагемной» дипломатией не работал автоматически, что также значительно отличает историю Китая от Европы, где после отделения интересов от ценностей любой гегемон автоматически уравновешивался остальными (Испания XVII в., Франция XVIII в., Россия XIX в., Германия XX).

Profile

acherny
acherny

Latest Month

September 2015
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930