?

Log in

Фильм Никиты Михалкова "Солнечный Удар" - одно из наиболее выдающихся явлений новой русской культуры, глубокое и великолепно переданное осмысление русской истории, завершающее вековую рефлексию петербургской эпохи, и проекцирующее ее переживание в современность. Пожалуй, ни одно другое явление художественного творчества после распада советской гармонии, кроме балабановского "Брата" не достигает такой цельности, и не имеет таких далеко идущих последствий, как этот фильм Михалкова. По своему значению и качеству "Солнечный удар" стоит на одной доске с "Тихим Доном" Шолохова и наследием Русского Зарубежья, сочетая филигранную эстетическую отточку с экзистенциальной глубиной. Фильм стал вершиной михалковского творчества, будучи подготовлен всей предыдущей сложной и напряженной работы режиссера.

Ранние картины Михалкова, конечно, уже в полной мере были работами крупного мастера, но по большому счету являлись если не подражанием, то творчеством в рамках уже сформированной традиции, традиции, правда, наиболее почтенной среди всех возможных - русской классической литературы. Проблематика, решения, средства - в первую очередь выработаны из материалов русской классики. "Пять вечеров" - первый гениальный фильм Михалкова, созданный, правда, скудными библейскими средствами не художника, а хирурга, разрезающего, будто скальпелем, очерствевшие части души, в результате чего они напояются токами очищения. "Утомленные солнцем", отмечены масштабной художественной работой также, в целом, в рамках русской классической традиции. Тем не менее ужас перед тоталитарным левиафаном обыгрывался так часто и нарочито, что в какой-либо среднесрочной неконъюнктурной перспективе не способен вызвать каких-либо серьезных эмоциальных переживаний, несмотря на обилие применяемых средств. "Сибирский цирюльник", несмотря на странную фабулу, стал михалковской школой по реконструкции гармонического начала на основе эстетических наработок Русского Зарубежья (в первую очередь, Шмелева, Бунина и Куприна). "Утомленные солнцем-2", стали безусловным художественным прорывом, хотя и с экспериментальным оттенком, они продемонстрировали новую для русского кино оптику, сфокусированную на эстетически совершенных деталях и моментах, призванных передавать ощущения и настраивать подсознание вне рамок традиционного сюжета. В литературной сфере это напоминает Пруста, Бунина и Набокова, в кинематографе - 1960е годы. Тем не менее, "Утомленные солнцем" оказались мало совместимы с представлениями коллективного бессознательного о Войне, с суровой и жизнеутверждающей гармонией сталинской эпохи, отложившейся в народной памяти в виде ассоциаций с ВОВ.

"Солнечный удар" стал итогом михалковского поиска, соединением новой художественности с ранним стремлением к катарсическому эффекту. Фильм не имеет ничего общего ни с "Солнечным ударом", ни с "Окаянными днями" Бунина. Первый рассказ - это яркое ностальгическое переживание о любовной истории, второе произведение - дневник апокалипсиса и ненависти. У Бунина в принципе нигде нет той проблематики и глубины, которая пронизывает фильм Михалкова, бунинское творчество по большому счету совсем о другом.

При этом, "Солнечный удар" конечно, совсем не есть ностальгический стон о России, которую потеряли. Наоборот, Михалков наносит полемичеси заостренный, но пожалуй смертельный приговор петербургской эпохе, в частности человеку сформированному той культурной традицией. Конкретно безжалостный удар наносится по Толстому и толстовству, по бездеятельному равнодушию (по сути, предательству под видом высокой морали), отдающим "чужим" на убийства и поругание свой внутренний рай; по Бунину и вообще духу Серебряного века, не видевшим и не хотевшим видеть в погоне за летящим шарфиком кровавую поступь "чужих"; по либерализму, маскирующему малодушие и попытку ухода от борьбы, холопски поклоняющемуся "общественному мнению", а затем и грубой силе и закономерно приходящему к предательству, доносам и убийству; по восторженным юношам; казачкам-бодрячкам; слабым циникам и близоруким морализаторам. В лице малоприятного охваченного ненавистью ротмистра Михалков также видимо хотел показать тупиковость пути неприримых белогвардейцев, которым хоть с чертом, но против большевиков (намекая что не там надо искать решение), однако, странным делом художественная правда произведения делает его резонером - именно он произносит те слова и мысли, которые логически следуют как из ткани повествования, так и из возникающего шлейфа исторических ассоциаций. Вся эта бесплодная омертвелая группа людей постоянно чем то занята, но не в состоянии сделать ничего, что может предотвратить ее гибель. Темные краски, серые лица, невозможность изменений будто довершают сходство с загробным состоянием, они мертвы с самого начала фильма. Этот мир противопоставляется энергичной и осмысленной деятельности "чужих", не знающей сомнений, жалости или погони за миражами.

Образы, краски, реплики, диалоги, звуки накладываются слоями, постепенно усиливаясь, они задействуют каждый свою нервную кнопку, разрастаясь в сложнейшую и тончайшую мистерию в духе Скрябина. К концу они достигают такого полифонического полнозвучия, что дают практически гипнотический эффект. Нужно сказать что художественная сила "Солнечного удара" такова, что воспринимается не только как метафора конкретной российской истории, но и как аллегория человеческой жизни в целом. Тонущая баржа с криками чаек, пароходным гудком и удаляющимся голосом Егория - образ смерти, как погружения во тьму, само погружение - логически закономерный итог отказа от борьбы за спасение, до самого конца... Фильм порождает после себя эсхатологический ужас, не утрированием кафкианских штампов и мрачных гипербол, а страшным ответом на заглавный вопрос фильма "Когда же это произошло". Погружение баржи открывает глаза на то, что отказ от борьбы под любым предлогом постоянно приближает гибель и делает ее неотвратимой. В вечности же остается самое страшное наказание - осознание того, что спасение было всецело возможно и полностью в твоих руках...

Московия дала миру глубочайшую, оригинальнейшую религиозную и политическую мысль: она до сих жива, бурлит! она волнует умы, вызывает  споры. Имена Иосифа Волоцкого, Нила Сорского, старца Филофея Псковского, Федора Курицына, Федора Карпова, Максима Грека, Ермолая Еразма, Зиновия Отенского, Вассиана Патрикеева, Ивана Пересветова, Ивана Грозного, Курбского должны золотыми инициалами быть вписаны в историю Русской Мысли, их труды и концепции (получившие в советской историографии куцее прозвание публицистики) - намертво имплантированы в мыслительный процесс философа, политолога, политика, думающего человека. Значение этой блестящей эпохи можно разве сравнить с периодом Просвещением, заложившим матрицу современного мышления.

Эта напряженная мысль, пришедшая в движение событиями Флорентийской унии и падения Византии, мобилизованная интеллектуальной провокацией "жидовствующих", преодолевала искус манипулятивных и астрологических управленческих технологий, тайного знания "Аристотелевых Врат" или загадок "Лаодикийского послания", пером Максима Грека утверждала приоритет этического начала в политике,
анализировала причины возвышения и падения государств, поднимала основополагающие вопросы и разрабатывала новые фундаментальные категории.
Концепции описанные ниже, хоть это и не всегда в полной мере осозновалось, стали центральными для русской политической мысли:

1) "Царства" и "священства" (вся московская традиция от Максима Грека до патр. Никона): вечный спор, один из главных во всей средневековой традиции от Византии до реформационной Европы: гносеологически предтеча всех дискуссий об идеологических и материальных факторах политики;
2) "Веры" и "правды" (И. Пересветов; М. Грек; З. Отенский и др): наиболее оригинальное размышление об основах политической стратегии в совершенно не-тривиальных категориях;
3) "Праведности государя" или приоритета этического начала в политике (М.Грек):пафос данной концепции следует воспринимать в контексте аристократического интереса астрологических и иных манипулятивных технологий (тайного знания), получивших распространение в связи с ересью "жидовствующих", переводами "Аристотелевых Врат" и тд. Ценность этих размышлений непреходяща, пока существует политика и искус манипулятивных технологий управления. В настоящее ее ценность еще более возросла в связи с монополией материально-реалистических представлений о политическом процессе и конструктивистских интерпретаций этики;
4) "Причины гибели царств": одно из наиболее напряженных размышлений Московии, волнующее все пытливые умы человечества (от Шпенглера и Льва Гумилева до Пола Кеннеди) приведшее московскую мысль с одной стороны, к постулированю прямой зависимости от личной добродетели государя(также встречаемое в мысли древнего Китая), но также и абсолютизации "грозы" и военной силы, например у Пересветова (крена, проложившего путь к истощению Ливонской войны) вплоть до Петра, полагавшего недостаток воинственности главной причиной падения Византии;
5) "Правды", "грозы" и "милости" (Ф. Карпов, Ф. Курицын; М. Грек; Беседа Валаамских чудотворцев; И. Пересветов; переписка Грозного с Курбским и тд): продолжившее на новом витке и в новых категориях традиционный христианский спор о "законе и благодати",
справедливости и прощении, и до сих пор являющийся предметом анализа с самых разных углов, как например в дискуссии о преимуществах взаимных или односторонних действий в либерализации торговли (Prisoner's Dilemma vs Prisoner's Delight). Традиция получила неожиданное второе рождение в свете распространения стратегических подходов толстовства и гандизма, а в настоящее время "не-насильственных" революционных технологий. Интересно постепенная эволюция московской мысли к выявлению взаимосвязи между "грозой" и "правдой", осознание того, что  "гроза" является наиболее реальным инструментом строительства общества основанного на "правде", "милость"  может являться препятствием к введению "правды";
6) "Закона"; легитимности власти;  (Грозный и Курбский; М.Грек): одного из основополагающих вопросов для любой власти, от "мандата неба" и кровно-родственного понимания происхождения власти, до современных демократических конструктов.
Грозный впервые формулирует концепцию суверенитета легимтиной династийной самодержавной власти, абсолютной автономности ее от других общественных сил, включая подданных, бояр или церкви. Диктатура самодержавия, неподотчетность его никому и использование грозы для наказания виновных мыслятся необходимым условием для строительства великого и благочестивого государства, автономность царской власти от сил "базиса" в целях развития всего общества, независимо от частных интересов или заблуждений отдельных общественных групп и другие эелементы концепции Грозного можно сравнивать с более поздним понятием "бонапартизма", как момента существования надклассовой политической силы.
7) Осифлянства  впервые поднявшего и утвердившего значение социальной роли Церкви: важнейшая философская тема, касающаяся мирской роли этой надмирной силы, мало связанная с плоскими спорами о церковном мздоимстве и сребролюбии.

Read more...Collapse )


Формирование русского канона, национального свода "священных книг" является стратегическим вопросом развития страны и следственно одним из вопросов, задающих траекторию развития. Подобный канон вырабатывают только крупнейшие цивилизации, и тогда он формирует  матрицу для всего последующего исторического пути. При этом, качество, жанровое же или стилистическое разнообразие "канонических" книг может иметь  второстепенное значение для национального "индекса цитируемости", в то время как основополагающее значение имеет национальный "миф" вокруг того или иного произведения и всеобщесть его распространения.

Подобные текcты должны превратиться в постоянного собеседника для национального интеллектуального сообщества.
Таков Танах и талмудическая традиция для евреев, таковы классические каноны, поэзия и романы для традиционного Китая (еще Мао Цзэдун находил актуальным проводить кампании против Конфуция и "Речных Заводей"). Для западно-европейской цивилизации универсальное значение приобрело античное наследие, замещенное позднее философией эпохи Просвещения и немецкой классики. У русского общества некоторое тоже существовал свой внушительный канон например, для большей части XX в. сходную роль выполняли Русская литература XIX - нач.XX вв., сочинения В.И. Ленина, А. Герцена, Н. Чернышевского и т.д.), в еще более ранние времена Карамзин и Пушкин служили элементами рождавшегося национального канона.

В настоящее время, после обрушения старой традиции, основанной на экзальтированном морализаторстве и плоско понятой духовности, в приторно-каратаевском духе, пришло время новой конструкции Канона. Стало совершенно очевидно, что он требует расширения в свете нового уровня научных знаний и драматического опыта конца XX в. В первую очередь это связано с началом открытия Древней Руси, произошедшим в XX в. и приходящим пониманием грандиозности Советского наследия/Русского Зарубежья, от эстетики авангарда и социалистического реализма до вселенских проектов в сфере политической и военной стратегии, антропологии, государственного и экономического строительства.

В стародавние розовощекие времена, просвещенный борец против мракобесия или новоиспеченный "Андрий Бульба", подобно Чаадаеву, мог даже искренне полагать, что до Петра Русь не дала миру существенного интеллектуального наследия, и именно Европе и действию петровских реформ мы обязаны приобщением к просвещению и зарождением интеллектуальной жизни. В настоящее время на это по совести способны или только самые отпетые невежды или низкопоклонники.

Труды последних десятилетий показали, что древнерусская литература (гимнография и агиография, эпопеи), иконопись (Андрей Рублев, Дионисий), архитектура (шатровое зодчество), музыка (знаменное пение), религиозно-политическая мысль (от Иосифа Волоцкого до Грозного), изощренные политика и дипломатия Московии, военные предприятия и многое другое являют собой пожалуй наиболее масштабное, но до конца не осознанное, являение мировой истории и культуры (по крайней мере до русских 1910-20 годов). Апофеозом этого развития является Макарьевская эпоха 1530-1550-х годов и ранний Грозный, исходящей точкой - "Куликовское Возрождение" или как назвал это время Лихачев "эпоха Андрея Рублева и Епифания Премудрого", а крупнейшими вехами - явление "Русской Фиваиды", эпоха Московского Кремля и ренессансного влияния,  София Палеолог и византийская эмиграция, великие споры начала XVI века - жидовствующие, осифляне и нестяжатели, Третий Рим, загадочная Смута и ее феноменальное, единственное в своем роде преодоление, Казань и молниеносное покорение Евразии от Волги до Сибири, экзистенциальный накал Раскола.




Read more...Collapse )

На Пьяцца дель Пополо в Риме накрапывает дождь, булыжные мозаики улиц масляно блестят, отражая латинские барочные очертания, величественный в старомодной шерстяной шапке итальянец сидит потерянно под зонтом уличного кафе, думая о чем-то своем...

И я закрываю глаза, жду когда калейдоскоп беспорядочных мельканий света и музыкальных цитат сольется в нежную гармонию славянского вальса, разрастаясь, достигая симфонического полнозвучия и проникая до нервных окончаний, вознесет меня в мир миражей, моих идеальных сновидений.

Чувствую будто поверх облаков вплываю я сквозь прозрачную голубизну финифти, сквозь радугу хохломского узорочья в излучение ломаных линий причудливых потоков света, и вот уже парит мой небесный дирижабль в безмятежном пространстве ранней полной света великорусской осени, не то калужской, не то тульской, не то рязанской...Я приблизился к иллюминатору-фильмоскопу осиянный проекцией осеннего диафильма и смотрю не отрываясь сверху:

Я парю над медвяными полями и серебряной проволокой ручьев, впереди красно-пламенное солнце за гривастыми облаками. Пояс Оки, лазоревой лентой брошенный вкруг теремного строя лесов и разноцветных полотен полей: светлый бор словно из кварцевых хрусталей на хорах параллельно шатров высоток;

Продолжаю смотреть: панорама быстро преображается...предметы и линии набирают объем, растут тени, наливаются оттенки. Я вижу кубики тракторов убирающие поля и глухо тарахтящие внизу, блестящие на солнце кровли, кирпичные грани домиков, в стеклянных очках, старый тенистый тополь, покрывает темным пятном малинник, клумбы и большую часть двора: недвижно поставлены коровки у речки, пестреют черно-белыми шариками на медно-зеленом  лугу. А еще дальше, у янтарных столбов сосен, беззаботно стоит, вытянув губы к бусинкам рябин, рыжий лось; вокруг раскинулись матерчатые елочки и клубы березняков между деревень. Впереди ванночки озер, паутины ракит, рубиновый огонек костра, кукольные фигурки людей и едва уловимая белая нитка дыма - верно от рыбацкой ухи. Мой дирижабль замедлил свой величавый ход над над линзой реки, под ним вытянутая ржаво-коричневая баржа, мерно и недвижно несет пирамиды груза по прозрачной тягучей патоке воды и будто ловя неслышимый ритм изредка исторгает из тысячи потаенных горнов свой протяжный гудок.

В другом окошке вижу что-то совсем невообразимое: пустоту небесного купола, золотые прожилки его сечения, словно дольки апельсина, я беру одну и золотой свет бьет из пустоты солнечными лучами. ниже - многоцветную геометрию: золотые шахматы полей, лучи шоссейных дорог и амебы перелесков, огромные столбы циркули, инженерные лабиринты посадов и ярусы дорог с бегущими по ним абракадабрами цифр. Вагон-горнолыжный шлем завис в полете по монорельсовому пути прямо над пропастью Оки, сверкая чернотой стекол и белой полировкой.

Пролетаем над монастырем - мерный благовест, внутри белых стен темные фигурки движутся в островерхий храм на всенощное. Церковь - в окружении краснеющих кустодиевских кленов, блестит пузатым куполом и точками голубей, в черной рясе монах идет из трапезной на службу. До самых облаков из монастырского сада запах спелых яблок и густого меда.


Вот и мне в моем мираже захотелось пить чаю, травяного самоварного чаю с листочками смородины, укутав нос в слоистый шлейф шишечного дыма и лесного тумана. А вот и люди в кафтанах половых несут самовар, мёды, земляничное варенье, крендeльки и большие круглые тульские пряники...

***
P.S. Три перспективы среднерусской осени:
1) линейно-энергетическая перспектива русской иконописи, миниатюры и росписей;
2) 3D-перспектива кукольной анимации;
3) перспектива с элементами авангарда и художственного осмысления научной картины мира;
также включены элементы фантастики, потока сознания, картина в стиле Кустодиева и петербургской литературы.

Тоскана

Птичье царство Тоскана

Льющееся солнце, Неаполитанский залив с плавными в далекой дымке чертами Везувия и духом старого портового средиземноморья; и кораллово-морской призрачный мир Серениссимы с его подводной прохладой, теснотой покрытых золотым позументом дворцов; и Вечный Город с потемневшими костелами, лепными фонтанами, кипарисами, плащ Радамеса на красноглинных термах Каракаллы, среди каменеющих останков прежних миров, все уступило неведомому прежде и сложно передаваемому великолепию - Тоскане.

Для того чтобы ощутить его, лучше всего, безо всякого плана, ехать по узеньким ухоженным шоссе с ровными красиво убранными рядами  кипарисов, рощами молодых низкорослых дубов и каштанов, словно среди театральных декораций. Невесомо, как в рисованных советских мультфильмах, перекатывая по холмам и полям, вверх по радуге, смотреть как чередуются все цвета от тинно-изумрудного-до морковно-оранжевого. Нет тех красок которыми бы не пестрела Тоскана. Небо светло голубое, с белыми облаками-барашками. Холмы испещрены полотнами зеленых лугов, покатыми желтыми полями, опушками бурых перелесков, россыпями белых и краснокирпичных домиков.

Стихия Тосканы воздушная, - поднимаясь по серпантинам кьянтийских холмов, попадаешь в птичьи царства Лапуты с кукольными домиками, церквями-скворешниками, машинами-игрушками и будто с самого неба перспективами долин, лесов и далеких средневековых замков. На самом пике Монтепульчиано на небесных ветрах лепятся к янтарным соснам древние башни, играют над городскими часами голуби, хлопая крыльями на площадь, топчут блестящие квадратики булыжных мостовых прохожие, гуляет по галереям улиц вдоль выложенных вин, медов и сыров, глазеет и смеется разнообразный люд. Сквозь редкую хвою в парке прорывается по всем сторонам чернильный в рубиновых подтеках горизонт. Словно на воздушном шаре парит Монтепульчиано над лоскутными полями и волнистыми холмами, над точечками коров.

«Азиатский путь», как стратегия международных организаций (на примере АТЭС).

Отличительной особенностью международных отношений XX века является появление нового измерения межправительственного взаимодействия — институционального сотрудничества.
Западная наука накопила существенные знания об этом явлении, достаточно убедительно объясняющие его эволюцию на протяжении второй половины XX века. В то же время существует определённый пробел в изучении функционирования и воздействия институтов, возникающих в последние полтора-два десятилетия. Некоторые их них (АСЕАН, АРФ, АТЭС) связываются с моделью, которая в 1990-х годах получила название «азиатский путь» или «путь АСЕАН». Сходные принципы и механизмы сотрудничества лежат и в основе других организаций, возникших позднее, таких как АСЕАН+3, Восточноазиатский саммит (ВАС), ШОС и др. Используя инструментарий теории международных режимов, попробуем кратко охарактеризовать основные черты этой новой модели, приобретающей всё большую актуальность, и показать её значение для мировой политики на примере АТЭС. Форум, основанный в 1989 году, имеет достаточную институциональную историю, чтобы можно было увидеть некоторые закономерности, в то же время, в отличие от АСЕАН не может интерпретироваться с точки зрения локальных особенностей, так как включает в себя большую часть наиболее важных акторов международных отношений.
I
В основе любого успешного опыта институционального взаимодействия лежит преодоление объективных сложностей, препятствующих даже взаимовыгодному сотрудничеству. Наиболее известные из них — проблема коллективного действия М. Ольсона, теория «провала рынка», «дилемма заключенного», проблемы координации и «уверения» (assurance) или «охоты на оленя» теории игр. Обозначая кратко, открытие Ольсона заключается в том, что пока не существует какого-либо принуждения, или группа недостаточно мала, рациональные эгоисты не будут прилагать усилий к достижению общегрупповых целей. Теория «провала рынка» описывает ситуацию, когда из-за структуры рынка, а не нежелания акторов, сотрудничество затруднительно (как на рынке подержанных автомобилей, когда существует угроза купить «битую» машину, что отражается на цене всех автомобилей, даже не побывавших в аварии). Самая популярная из «игр» — «дилемма заключенного» (ДЗ), как и теория Ольсона, показывает, что даже несмотря на выгоду действий в коллективных интересах, из-за неуверенности в поведении партнёра, ситуация будет стремиться к эгоистичным решениям (равновесию Нэша). Проблемы координации («битвы полов» в терминологии теории игр), где существуют два равноценных решения и «уверения», т.е. получения взаимной гарантии о приверженности кооперативному поведению, также являются существенными в международном сотрудничестве.
Перечисленные ситуации имеют решение в рамках международных режимов, под которыми традиционно понимается «набор имплицитных или эксплицитных принципов, норм, правил и процедур принятия решений».
Read more...Collapse )
2007 год

Концепция «стратагемной дипломатии» и внешнеполитические стратегии классического Китая.

Проблема внешнеполитической стратегии всякий раз выходит на первый план в жизни государства, как только стратегическая мысль достигает определённого уровня рефлексии, на котором поверхностная целесообразность уже не в состоянии удовлетворять задачам долгосрочного планирования. Всякое крупное государство рано или поздно приходит к осознанию того, что возможны разнообразные логики взаимодействия с окружающим миром, отличающиеся по набору целей и методов, но имеющие стержнем отношение к силе. Стратегические культуры объединяет то, что все они имеют универсальный знаменатель в виде военной силы, перед которой равны все интеллектуальные школы, цивилизации и государственные системы.

nbsp;     К примеру, в США, насчитывают несколько стратегических традиций, выдвигавшихся вперед в различные периоды истории:

1. nbsp;    изоляционизм в стиле XIX в. или 1920-х гг., отвергающий проецирование силы вовне;

2. nbsp;    иберальный институционализм, который связывают с именем В. Вильсона, требующий коллективную санкцию на применение насилия в международном масштабе;

3. nbsp;    ealpolitik основанный на понятии баланса сил в духе Г. Киссинджера и Дж. Буша-старшего, и имеющий свои корни в европейском стратегическом мышлении, в системах Ришелье и Меттерниха;

4. nbsp;    , наконец, рейганизм, помимо Р. Рейгана также пышно процветший в годы Дж. Буша-младшего, и предполагающий опору на военную силу, как основу внешней политики.

nbsp;       В настоящее время советники Б. Обамы (Э.-М. Слотер, С. Райз и др.) пытаются изобрести новую модель «стратегического лидерства», которая могла бы базироваться не на силе, а на объединении вокруг США других государств для решения актуальных проблем человечества (безъядерный мир, борьба с терроризмом, изменение климата).

nbsp;  

Read more...Collapse )

Ржев


 

Ржев

 

 

      Не так давно на НТВ был показан «Ржев» А. Пивоварова,  посвященный военным действиям в районе этого древнего великорусского города в течение 1942-1943 гг. Фильм был анонсирован как крупное событие интеллектуальной жизни, некая веха в  осмыслении Великой Отечественной войны, раскрытии её истинного облика. В связи с этим уместно высказать соображения эстетического, идеологического и исторического характера, появившиеся в ходе его просмотра.

     В первую очередь, следует отметить, что российское документальное кино с начала 2000-х годов переживает не самые худшие времена, иногда достигая определенных технических высот, например, в случае с «Российской империей» Л. Парфенова, или, в меньшей степени «Большой игрой» М. Леонтьева, «Византийским уроком» о. Тихона (Шевкунова).  

Read more...Collapse )

Тарас Бульба


«Тарас Бульба»

 

Первое, что приходит в голову по просмотре фильма Бортко — «Тарас Бульба» смотрится полноценным кино. Репутация прежних фаворитов путинского историко-героического кинематографа, таких как «1612», «Адмирал», не говоря уже о «Слуге Государевом» или «Невской битве» погублена Бортко безжалостно и бесповоротно. Оказалось, что и в настоящее время возможно снимать эпическое кино с занимательной фабулой, а не тягучую смесь намеков и реверансов.

Read more...Collapse )

   Стандартное восприятие Церкви в обществе, в целом, ограничивается стереотипами, идущими от нестяжательства, абсолютизма и антирелигиозной пропаганды советского времени. Всякая мысль о том, что функция Церкви может выйти за пределы толстовской "кельи под елью" считается ересью, а успехи церковных деятелей в налаживании хозяйства воспринимаются как компромат. Мол, дело церковное молиться по-тихонечку, да куличи святить. Позолоченные купола, свежая храмовая отделка и особенно личные авто священнического состава неизменно вызывают  бурю возмущения в стиле "накормления нищих". Причем больше всего задаются означенными вопросами люди, сами вовсе не голодающие, которым, тем не менее, никогда и не придёт в голову продать свою машину, чтобы своё сердоболие к нищим и убогим удовлетворить.
   Обычно подобным внезапным ожесточением мысли о церковном хозяйстве и ограничиваются. Между тем, вопрос этот не так прост и требует тщательной проработки, общественной дискуссии и осмысленной стратегии. Оговоримся сразу, что не допускаем мысли о том, что наилучшим положением является "нищета" Церкви и её существование на государственные и частные подачки. Таковые, конечно, могут только приветствоваться, но, как показывает Синодальный и Советский периоды, такая ситуация не позволяет ей играть активной роли в обществе и выйти за рамки представлений о "тунеядстве" (не всякому объяснишь, что тунеядство-это сидение в охране или в офисных "одноклассниках", перемежаемое просмотром "Аншлагов" или "Дома-2", а не многочасовые молитвы, поклоны, посты и послушания).  Напротив, попытаемся оттолкнуться от платформы св. Иосифа Волоцкого, посмотреть каковой бы могла быть активная роль Церкви в экономике страны в целом.Read more...Collapse )
    Read more...Collapse )

Profile

acherny
acherny

Latest Month

September 2015
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930